Сегодня для нас нет ничего актуальней большой политики.

Самое, быть может, опасное искушение для человеческого ума, ув. друзья — это глобально-исторические концепции.

Вернее сказать так: для нормальных человеческих граждан они не более опасны, чем любая дурная привычка. Нормальный человеческий гражданин, даже начни он Глубинно Анализировать Мировые Процессы, не в состоянии послать флот к каким-нибудь экзотическим берегам (Винланда, Батавии, Дагомеи, Ариана, Вест-Индии) и взвалить на современников и потомков последствия.

Нормальный человеческий гражданин, подсевший на историческую концептуальность, всего лишь превращается в курящую бабушку из песни, которая чертит планы захвата портов, хоть у неё в кошельке три рубля.

А вот для держателей власти концептуальная историчность — это не просто курительная трава: это дурь по цене осмия, за каждый косяк которой миллионы людей платят миллионами денег и жизней, а косяков там неизбежно набегает вагон.

(На этом месте ув. друзья могут заметить: постойте, Виктор Григорьевич — сами-то вы постоянно бродите то по древнему Риму, то по древней Азии, то по доколумбовой Америке, и притаскиваете сюда пред наши очи всякие занятности. Вы скрытый шейх или курящая бабушка? Но не надо грязи: я неоднократно повторял, что использую историю точно так же, как биологию. История — не документ и не инструкция, а сундук с притчами и сюжетами).

Роль притч — предупреждать нас против глупого, «автоматического», инерционного принятия решений. Роль Исторических Концепций противоположна — велеть мужам силы и подчинённым им массам что-нибудь эдакое сделать, потому что

• Предки так делали
• Предки этого не сделали и поплатились
• На сей раз точно сработает
• Таково наше предначертание.

Отчего прошлое не может быть ни концепцией, ни инструкцией — понятно, но не всем. Во-первых, мы всё равно владеем лишь частью сведений о том, «как оно всё было на деле». Во-вторых, мы отравлены постзнанием, то есть подгоняем предшествующие события под уже известный нам результат. В-третьих, ничто на свете, как известно, не повторяется в ноль.

И, наконец, в-четвёртых: мы обыкновенно понятия не имеем, где находимся сами.

Я имею в виду буквально. Самое поучительное чтение на свете — это вдумчивые тексты, анализирующие ошибки и верные ходы былого, написанные на достаточном от нас расстоянии (лет 20 назад, или 50, или 200).

Пишет ли это какой-нибудь немецкий философ-мистик XVII века или вдумчивый коллектив мыслителей века XX, всё выглядит отлично до тех пор, пока они разбираются с прошлым, насмехаясь, образно говоря «над древними иудейскими царями, вестготами, Монтесумой и Наполеоном».
Но когда доходит до их описания того, «где мы находимся», мы (вооружённые уже постзнанием, в свою очередь, по отношению к этим мудрецам) начинаем обидно ржать. Эти ребята, за ничтожными исключениями, понятия не имели, в каком месте они обретаются и в какое Завтра катится голубой вагон их Сейчас.

Как спасали Америку

На днях я читал милый сборник вдумчивых эссе, написанных в конце 1990-х и собранных под одной обложкой в 2000 году одним из великих мудрецов своего времени С.П. Хантингтоном.

Дикое хихи вырвалось из меня, когда я дошёл до следующего пассажа (иллюстрирующего проблемку: в отстающих странах однополярного мира очень велик разрыв между богатыми и бедными). Охотно делюсь с ув. друзьями:

«Наибольшее неравенство в распределении доходов наблюдается в беднейших государствах, прежде всего латиноамериканских и африканских. Так, 10 процентов населения Бразилии сосредоточили в своих руках 48 процентов национального богатства; примерно так же обстоит дело в Кении, Южной Африке и Зимбабве. Те же 10 процентов в Чили, Колумбии, Гватемале и Парагвае получают 46 процентов всех доходов, а в Гвинее-Биссау, Сенегале и Сьерра-Леоне — около 43 процентов. Для сравнения отметим, что в Соединённых Штатах, которые среди передовых демократий отличаются наибольшим неравенством, богатейшие 10 процентов располагают 28,5 процентами национального достояния».

Эти ребята были убеждены, что «Первый мир», в котором им повезло родиться, жить и умничать, благодаря некоей суперсиле добыл себе относительное экономическое равенство — и хранит его, а может, даже усиливает.

Четверть века спустя мы живём в немножко другой обстановке: в Америке топовые 10% контролируют примерно 90% богатств.

Почему это важно? Потому что на противопоставление такого рода национальных статистик конца 90-х авторами сборника была взгромождена концепция о решительной роли культуры в построении национальных благополучий. А отсюда автоматом следовала, между прочим, индульгенция на распространение передовой культуры (западной, европейско-американской) среди людей в тапочках и людей в пальмовых юбочках, а также, конечно, «людей в спортивных костюмах» (то есть нас, постсоциалистических белых аборигенов).

И эта индульгенция создавала, в свою очередь, моральное обоснование для весьма чарующих методов, известных нам уже более-менее хорошо: интервенции, санкции, НГО, майданы, войны. Смейтесь не смейтесь, но цель была в том, чтобы установить всемирное процветание, мир и равномерный социально-экономический прогресс.

Сказанное, между прочим, не значит, что конкретный Хантингтон был дурак или что его рассуждения полностью ложны. На пороге смерти, уже в развитых нулевых, данный мудрый старичок задался своевременным вопросом «Кто мы?» и под этим названием издал финальный труд, в котором настаивал на необходимости максимально вовлекать новоприбывших в США, в особенности латиноамериканцев, не просто в англосферу, но ещё и в протестантскую религиозность (из католической) — в противном случае Америка рискует потерять то, что делает её ею, и превратиться в «две страны с двумя мировоззрениями».

На данном проекте в начале 2020-х, а до того на страницах СМИ автор этих взволнованных строк тоже заинтригованно обдумывал (со своей колокольни демографического гика), что случится с США после того, как носители собственно американской культуры окажутся там не просто в арифметическом меньшинстве, но ещё и в «элитном» меньшинстве (или хотя бы паритете). Но пришёл к совсем другим выводам.

лирическое отступление

Автор этих взволнованных строк — мыслитель неконцептуальный. Я имею в виду принципиальную неконцептуальность, то есть отказ от каких бы то ни было обобщений везде, где от них вообще можно отказаться.

Этот подход имеет свои минусы: мыслитель без концепции — всё равно что собака без хозяина и медальки. Никто не считает его по-настоящему сурьёзным. А если он ещё и не задвигает свои императивы с мрачным хамоватым таблом, а вместо этого удивляется миру и смеётся — то у широкой ув. публики возникает ощущение, что этот дядя сам не знает, чего сказать-то хочет.

Но этот подход имеет и свои плюсы. Главный из них — способность не принимать концептуальные сущности слишком всерьёз. Мир на самом деле очень-очень текуч, и нередко случается так, что рассуждать о «латинском нашествии на Америку» или «об историческом единстве русских и украинцев» в равной степени значит обсуждать тень отца Гамлета — т.е. что-то, что было, да сплыло.

конец лирического отступления

Обсуждая демографические процессы в тех же США, я писал, например, что превращения США XXI века в «большую Мексику XX века» вряд ли стоит ждать, потому что (вот статистика!) понаехавшие латиноамериканцы, как правило, не слишком бережно хранят свою религию и свой язык.

На данный момент, на минуточку, лишь около 40% латиноамериканцев даже просто идентифицируют себя как католики. Ещё около 20% — протестанты (как хотел Хантингтон), а около трети — вообще «нерелигиозные». С языком история ещё ярче: из почти 70 миллионов латиноамериканцев в США большинство именуют себя билингвами, но уже во втором поколении в подавляющем своём большинстве переходят на английский. Если кому-то интересно, то из самых известных нам американских латиносов (Дж. Лопес, Р. Родригес, Д. Трехо, Ч. Шин) по-испански все говорят либо коряво, либо вообще не.

И тем не менее «раздвоение Америки» очевидным образом происходит — только не по религиозно-языковой трещине родом из позапрошлого столетия, а по вполне себе новенькой, «экономико-полово-социальной» (если очень грубо, то мальчики, включая латиноамериканских, направо, а девочки, включая белых, налево).

Закинутые в котёл истории прежние оппозиции побулькали в событиях первой четверти XXI века — и алхимически произвели новую форму противостояния.

Почему дедушка Хантингтон не предвидел такой формы, а предвидел зарубу с участием старых добрых теней прежних сущностей?

Возможно — потому, что слишком хорошо и глубоко эти прежние сущности изучал большую часть своей жизни и привык воспринимать их живыми.

А может быть — потому, что, будучи наряду с пачкой соратников и учеников влиятельным американским политологом и советчиком для випов, сам спровоцировал своими рекомендациями соответствующую политику на разных уровнях.

В результате частичной реализации этой политики (а так всегда бывает — что-то получается, а что-то нет) сущности трансмутировали, передали друг дружке разные импульсы и изменились.

Латиносы перестали быть латиносами в прежнем виде, белые американцы перестали быть белыми американцами в прежнем смысле, а напряжение/противоречие вместо того, чтобы исчезнуть или разразиться конфликтом — мигрировало в новые концепции и новые насущные проблемы.

Это ведь тоже частый прикол. Концептуалы социального прогресса XX века хотели устранить, например, очевидно существующее напряжение вокруг «женского вопроса»: домохозяйки-жёны-матери были материально зависимы от своих мужей, мужья этим злоупотребляли тут и там. Государство на белом коне прибыло вызволить прекрасных дам из домашнего феодализма и уравновесить положение полов — со своей дружиной из бытово-технического и медицинского прогрессов.

Главной жертвой стала сама семья: и женщины более не женщины в прежнем смысле, и мужчины более не мужчины в прежнем смысле. Оба пола располагают некими базовыми свойствами прежних себя, но социальная надстройка над ними раздолбана на совесть. Результат в виде демографической катастрофы известен — и этот результат, в свою очередь, подпитывает собой массу «новых противостояний», о которых концептуальные мудрецы даже как-то и не задумывались.

Русские тени

Если перенестись из-за Берингова пролива к нам, то у нас всё как у пчёлок.

В том смысле, что у нас есть свой набор теней отца Гамлета — упорото живущих своей постжизнью и требующих жертвенной крови, но не работающих. О призраке братсконародности здесь лишний раз распространяться не хочется — тем более что этой зимой явились явные признаки рассасывания данного наваждения в головах отечественной элиты. Но это хотя и самый жирный, самый напитавшийся кровью призрак — он ведь не один.

У нас, например, по-прежнему активна тень государствоцентричности гуманитарной жизни. Я имею в виду, что на ув. государство возлагаются решения гуманитарных по своему существу проблем — несмотря на то, что оно уже не раз доказало, что решать их не может. И не только наше, но и вообще любое.

Граждане не размножаются? Надо им дать деняк в виде социальной ипотеки (результат в виде инфляции, а инфляция отличный контрацептив, известен. Но о нём не любят говорить).

И, конечно, надо дать деняк замечательному отечественному околоказённому медиаклассу, уж он-то благодаря своим агитационным способностям всех убедит рожать. И, конечно, ни в коем случае нельзя рассказывать о том, что пенсий не будет: у нас же на носу [выборы, СВО, договорнячок, нужное вписать].

Укры вербуют малолетних и великовозрастных дураков в мессенджерах? Пересадим всех в парковочный, это точно сработает (и ещё нужно поставить в стоп-лист тем сообщения о том, что в парковочном мессенджере мошенники тоже легко освоились).

Не хватает специалистов в глубинке? Заставим отрабатывать выпускников, классно же (ещё отличная идея сделать их невыездными после выпуска, а то ещё начнут сбегать куда-то, где платят больше).

Государствоцентричность превращается в «дисфункциональный, но всё равно главенствующий» фактор. То есть в такой, который и сам не может ничего «молча поправить», и гражданам не даёт отмашки на самостоятельные выходы из ситуации (и это ещё в лучшем случае: в худшем ув. государство обставляет эти индивидуальные выходы запретами).

И это ещё не самая жесть из возможных. Потому что «там, наверху», как и в толще нашего политико-экономо-гуманитарного мейнстрима, по-прежнему толпы бабушек курят какую-то дрянь и чертят стрелочки на картах, населённых (here be monsters!) следующими призраками:

1. украинская политическая нация
2. атлантистская и евразийская цивилизация
3. теллургические и талассократические нации
4. Русский Катехон
5. германский реваншизм
6. мягкое подбрюшье, Приднестровье, Хартленд,
7. Историческое Предназначение

, а в доказательство их существования предъявляют заявления своих братьев по разуму с той стороны гибридного фронта, утверждающих, что всё это реально, правда-правда.

Самым худшим в этом параде монстров, конечно, является Историческое Предназначение. Барбаре Такман принадлежит обронённое между делом: «Короля поразила зараза «божественной миссии», губительная для правителей: он всерьёз поверил, что Божья воля побуждает его «стать орудием, чтобы вернуть на путь истинный всех подданных»».

Этот пассаж относился к «эдикту Фонтенбло», которым Король-Солнце, Людовик 14-й, надумал разрешить накопившиеся во Франции противоречия между католическим большинством и гугенотской, то есть кальвинистской, 1/10.

Способ был откровенно кирзовый: запретить гугенотство. Идея была светлая: перевести всех гугенотов на Max (зачёркнуто) в католицизм, и тогда католики не будут больше завидовать этим бесстыдно обогащающимся трудоголикам и пытаться их громить, и в стране установится мир и благорастворение воздухов.

Результаты вышли немножко сомнительные. Из краткосрочных — богатые, рукасто-головастые гугеноты посбегали вместе со своими производственными навыками и технологиями, обогатив кто Англию, кто Голландию, кто Пруссию, а кто и будущую Америку. Из отложенных — прошёл век, и обнищавшей от «иранской» фискальной политики Франции настала революция.

Противоречия между католиками и гугенотами не исчезли, а тупо пересели в новые кресла, и через три поколения уже новое большинство, «третье сословие», начало резко не любить первые два (включая католических падре). Оно не любило их уже не за то, за что не любило протестантов, пока было католическим большинством — но не любило так же яростно и интенсивно. И всё утонуло в кровище.

Суммируем:

А) Мы никогда совсем точно не знаем, где находимся Здесь и Сейчас;

Б) Всякое общепринятое представление о том, куда движется общество и в чём его проблемы — скорее всего, населено сущностями-призраками и игнорирует те действительно больные проблемы и/или их решения, которые выглядят болезенным для консенсуса;

В) Из-за того, что общества склонны решать не совсем те проблемы и решать их не совсем как надо — заметная часть проблем не решается, а просто мутирует, меняя носители.

Ну и, пожалуй, Г) Даже после того, как мутировавшие старые проблемы приводят к наглядным бадабумам и кризисам — всегда остаются граждане, одержимые тенями и твердящие, что все неудачи случились лишь из-за того, что накал героической радикальности в реализации концептуальных решений был слабоват.

Если, скажем, в этом году наша ув. страна увидит мир (ну мало ли), то мы услышим этих людей так громко, что едва не оглохнем. Они будут очень стараться нас оглушить.