Сегодня для нас нет ничего актуальней отдыха.

Плутарх, ув. друзья, открывает свои «Застольные беседы» с цитирования древнегреческой поговорки, в буквальном переводе звучащей непонятно:

«За винной чашей не терплю я мнамона».

На наши же современные деньги эта поговорка звучит так:

«Веселье не терпит депутата Милонова».

Пословица говорит: ревнители разного рода благочестий, духовно-нравственных основ и прочего докапывания до морального облика сограждан не могут и не должны лезть со своей критикой в частные собрания, где взрослые налогоплательщики проводят по взаимному согласию время так, как им заблагорассудится.

И тем не менее жизнь свидетельствует: из века в век условных Милоновых притягивает, как лампа мотыльков, чужая предполагаемая безнравственность — а власти дают им на это права (то больше, то меньше).

Из века в век государства периодически принимаются вламываться в частные собрания со стражниками, укладывать участников лицом в танцпол и с упрёком спрашивать, как же им не стыдно предаваться (нужное вписать) в то время, когда вся страна в едином порыве (нужное вписать).

Отчего так?

Ответ не столь прост, как кажется. Ведь если перед нами действительно забота о моральном облике граждан — то последнее место, куда комиссарам с пыльными шлемами наперевес положено вламываться, это пирушка (в диапазоне от посиделок Хоботовых с Орловичами до свингер-пати). Мораль эффективно устанавливается известными издавна методами, среди которых нет ни одного принудительного и которые все до одного завязаны на максиму «подавай хороший пример».

Если же перед нами чистый инстинкт «докопаться до столба», то опять-таки вопрос: зачем? Неужели исключительно для удовлетворения мелочных мечтаний мелких функционеров с синдромом вахтёра про «власть проявить» целые государства дают им добро на то, чтобы прессовать добрых граждан, вызывая на себя (на государства!) объяснимые ответные эмоции?

Нефиг шастать

Одна из гипотез на этот счёт на данном проекте уже озвучивалась. Это, напомню вкратце, гипотеза «нелицензированного взаимного одобрения».

Суть такова: всякое собрание (экклезия, церковь, кружок, коллегия, цех) есть в некотором смысле параллельное государство. В том плане, что такие собрания банчат среди своих участников сильнейшим на свете наркотиком и действуют величайшей принудительной силой — одобрением.

Палкой не добиться от ув. человека того, чего можно добиться от него, поигрывая на струнах его субъективной популяционной ценности. Моя память хранит легенду о спартанце, которого решил на Олимпийских играх подколоть какой-то, положим, афинянин, сказавший:

• Вот тиран города такого-то обещает победителям Игр десять талантов серебра, а ареопаг города такого-то обещает пять талантов и офигенную пару лошадей. А ваша нищебродская Спарта ничего не обещает, что ты пыхтишь-то, зачем стараешься?

Спартанец посмотрел на оппонента с искренним презрением и ответил:

• Если я выиграю, то в следующую войну я пойду на битвы впереди войска.

Афинянин, возможно, даже не понял ответа — а ответ состоял в том, что на Играх спартанский атлет надеялся урвать главный приз: общее признание всеми теми, чьё мнение было для него ценно, его ценности и офигительности.

Это то же самое, что серебро или кони — просто с поправкой на психо-хозяйственный уклад в конкретном месте. Желанный приз можно соорудить из чего угодно: у моих нелюбимцев ацтеков бывало, что люди буквально состязались за право сделать карьеру священных жертв. То есть живых воплощений богов, которых в торжественной обстановке через год очень эстетично зарежут как морскую свинку на вершине красивой пирамиды.

Мы можем ржать над непривычными нам формами самореализации, мы можем им ужасаться — но мы не должны их отрицать.

Как выражается не с Луны свалившийся на нас эпический мурал (одобренный, судя по всему, родным государством), есть вещи поважней фондового рынка. На самом деле нет ничего важней фондового рынка — просто на нём торгуются, в широком смысле, не только подпадающие под формальные определения активы, но и пропасть других.

Так вот.

С древних времён все государства довольно ревниво отслеживают те собрания, в которых участникам продают слишком сильное и неподконтрольное взаимное одобрение. Ибо гражданин, самый желанный приз которого находится не в крепких казённых руках, а в нелицензированных руках каких-нибудь старцев-гуру-проповедников-имамов, может натворить всякого. И ничем ты такую шахид-машину не остановишь на стадии подготовки, никакие увещевания против неё не работают.

Выход один: давить в зародыше по возможности сами «центры параллальных одобрений». Фанатские движи, религиозные секты, политические движения — всё, что девальвирует в душе гражданина одобрение власти и социума, предлагая взамен одобрение более ценное и высшее, и притом хотя бы потенциально допускает, что при столкновении между двумя лояльностями гражданин выберет лояльность «параллельному государству». Всё это должно быть обезврежено.

Нет невиновных

Но это объяснение, разумеется, не единственное.

Возможно ещё одно — не столько заменяющее первое, сколько дополняющее его. Суть его в том, что у государства есть собственный коллективный инстинкт всепроникновения. Человек, предоставленный сам себе, начинает заниматься бизнесом — а государство, предоставленное само себе, принимается занимать всё место, которое возможно занять.

У государств есть свои безусловные рефлексы и свои априорные влажные страсти, и одна из таких страстей — проникать везде и всюду, пытаться контролировать всё любое, увеличивать размер и вес своей власти, сокращать степени свободы граждан, иметь на всех папочки, отбирать у всех максимум результатов их деятельности и распределять их по собственному усмотрению в соответствии со своими, неизбежно страшненькими, представлениями о прекрасном.

Разумеется, этот коллективный системный рефлекс подпитывается частными рефлексами чиновников. Ведь чем больше присутствие государства в жизни граждан — тем больше косяков граждан оно фиксирует, а чем больше косяков граждан оно фиксирует — тем больше чиновник на конкретном месте может реализовать свою волю к власти, а также, если он не очень добросовестен, выкружить себе причитающихся бонусов.

Пресловутое «кошмарить бизнес» и новейшие наши «маркировки на книгах, где упомянуты наркотики» — это одна и та же история.

Если можно представить себе государство в виде некоего коллективного разума/сознания, то его ответ на вопрос «чего же ты хочешь от людей» будет звучать так:

• Я бы хотело, чтобы каждый человек был мне должен, и по возможности больше, чем может заплатить. Я бы хотело иметь возможность прийти в любой дом и уложить мордой в пол любого жителя, и чтобы он где-то внутри себя знал, за что. Я хотело бы также, чтобы люди любое своё относительное благополучие воспринимали не как свою заслугу, а как результат неизмеримой милости моей, позволяющей им до поры до времени нарушать мои заповеди (но в любой момент готовой испариться и прийти за ними). Кароч, я хочу быть богом людей — строгим, но милосердным.

Иными словами — естественный и объяснимый страх государства перед нелицензированными аналогами сочетается с тоже естественным и тоже объяснимым, просто не таким нравящимся нам, гражданам, страхом государства не контролировать всё и желанием быть богом своих граждан.

Кому-то может показаться, что эта вторая концепция какая-то чрезмерно смелая. Ну какое ещё обожествление государства.

Но у нас есть прекрасный древний Рим, где она была реализована не просто в полную мощность, но ещё и открыто — то есть люди, осуществлявшие тотальный учёт и контроль и даже продвигавшие его, не скрывали данной казённой цели.

Они даже находили ей оправдание.

Есть зафиксированный факт: в подавляющем большинстве римские ревнители общественного благочестия, прессовавшие граждан на предмет необходимости блюсти заветы священной и древней гражданской религии — сами в частном порядке открыто признавали, что римская религия чушь на постном масле, нелепая по природе и довольно пустоватая по сути. Но:

• Дело не в этом, а в том, что она поддерживает почтение к государству.

Цицерон был автором текста «О гаданиях», в котором разнёс саму возможность предсказания будущего в пух и прах — но он при этом занимал должность авгура (то есть казённого гадателя-предсказателя), очень ею гордился и исполнял с занудной точностью.

В окружении Сципиона Африканского (младшего) почти все были матёрыми скептиками и любителями философии, опровергающей все якобы священные основы римской морали. Но когда Сципион стал цензором (это была крайне важная госдолжность, в том числе отвечавшая за моральный облик римлян), он счёл нужным даже закрыть школы музыки и танцев. Ибо нефиг тут.

В чём тогда проблема?

Проблема в том, что государства в своём стремлении к полному самосохранительному контролю, увы, убивают всё живое.

Они реально обычно оказываются не в состоянии остановиться и сказать «баста, уже збс», уже всё поправили, правда торжествует и кривда выпрямлена. Более того: они подсаживаются на поиск кривды, в смысле косяков граждан, как на героинум, и всё усиливают и усиливают как объём требований и полагающихся наказаний, так и величину непубличных откатов.

Небольшой экскурс в историю показывает, что этой проблеме не год, не двести лет и даже не две тысячи. Ей по меньшей мере 4400 лет.

Каменные и глиняные таблички забытой цивилизации шумеров хранят воспоминания о том, как шумеры (люди, кстати, максимально дисциплинированные и покорные) в некоторый момент почувствовали, что так жить нельзя — и снесли своего тогдашнего руководителя с непроизносимым именем Лугальанда, и поставили на его место альтернативного дядю с не менее труднозапоминающимся именем Урукагина.

Этот последний — стал первым, по-нашему, «сислибом на троне», ослабившим давление государства на граждан. Сохранившиеся надписи дают понять, что этот дядя уменьшил «поборы на повседневность» раз в пять.

В знойном клинописном виде это звучало так (цитирую один из примеров).

Итак, ДО Урукагины:

«Тот, кто привозил умершего человека на кладбище (для погребения), платил 7 кувшинов пива и хлебов 420».

ПРИ Урукагине:

«(…) Тот, кто привозил умершего на кладбище (для погребения) – пива платил (только) три кувшина (и) хлебов только 80».

Этот приличный человек буквально дал по рогам лучшим людям государства и приказал перестать кошмарить граждан. Кажется, они были жутко недовольны. Потому что до реформ — такая уж сложилась правоприменительная практика — чиновник имел преимущественное право практически на всё, что делал гражданин, а после реформ перестал его иметь.

Так что же делать

Это тот случай, когда автор взволнованных строк ходит по крайне тонкому льду, но тем не менее.

Нет в социальной жизни человека ничего ценней пространства для личной независимости. Ибо если это пространство сдать — за всех нас и детей наших будут решать, чего им желать, какие-то посторонние люди, избранные не нами.

Боюсь, что слишком безумным желаниям чиновников в таких случаях надо противиться — для общей пользы. Придётся ломать на частном уровне их волю сидеть в каждой спальне и контролировать, достаточно ли соответствует секс в ней духовно-нравственным основам.

Потому что государство не человек — и никогда по природе своей людей понять не в состоянии. Но есть и хорошая новость: государство состоит из людей — и поэтому периодически может приходить в себя и укрощать свою волю к тотальному контролю всего.

Который чисто функционально равен убийству всего.